У каждого знаменитого художника есть пять-десять самых-самых знаменитых картин, которые знает каждый. И есть работы не очень известные, а то и совсем забытые… Не включают их в альбомы репродукций, не вспоминают в популярных очерках, не размещают в основных экспозициях музеев. Между тем, эти работы часто бывают очень интересны и с художественной точки зрения, и как свидетельство своего времени.

К таким работам с несчастливой судьбой относится картина Кузьмы Петрова-Водкина «Новоселье», ставшая волей судеб последней большой работой художника. Работал над ней мастер по заказу оргкомитета выставки «Индустрия социализма» в течение нескольких лет и завершил в 1937 году, к двадцатилетию Октября. Но размещать полотно на выставке, открывшейся в 1938 году, отказались — не уловил Петров-Водкин «победной поступи социализма», чего от него все ожидали… И картина была передана в запасники Третьяковской галереи.


Кузьма Петров-Водкин. Новоселье

Композиция многофигурная, даже несколько «перенаселенная», и очень говорящая. Действие явно происходит в первое послереволюционное время — новые хозяева жизни обживают жилье в Петрограде, отнятое у «бывших».

Военный с рукой на перевязи, который подъезжает к девушке в розовом («Я на колчаковских фронтах раненый!»), награжден орденом Красного знамени. Орден был введен в обращение осенью 1918 года, значит, запечатленное новоселье случилось не раньше 30 сентября 1918, когда первые награды были вручены. А скорее всего — это год 1920-й, когда мужчины уже успели повоевать и некоторые даже вернулись...

Комната в квартире  «бывшей буржуазии»; дом, судя по виду из окна на Неву и Петропавловскую крепость, расположен на престижной Дворцовой набережной. Остатки обстановки, принадлежавшей прежним хозяевам, говорят не о роскоши, а скорее об интелигентности их жизни. Картины на стенах, портрет дамы в кружевах (чья-то покойная бабушка), фарфоровая лампа с шелковым абажуром, при свете которой так уютно было читать вечерами...

Что случилось с людьми, жившими в этой квартире? Их уплотнили? Выселили? Отправили на Гороховую в ЧК? Поставили к стенке? Урицкий в рамках «красного террора» широко практиковал массовые расстрелы заложников, принадлежавших по мнению чекистов к «эксплуататорским слоям»… В лучшем случае хозяевам удалось убежать за границу, потеряв родину и навсегда разбив свою жизнь.

Добровольно или принудительно, но жилье свое они оставили поспешно, не успев забрать даже портрет бабушки и пристроить попугая...

И теперь их жилье превращено в коммуналку и поделено между новыми хозяевами… Новым досталась только одна комната — дверь в смежную задвинута столом. И быт тут уже другой — с ковром соседствует деревенский полосатый половик, разбитое стекло в окне забито фанеркой, кроме изящных ореховых стульев «мастера Гамбса» (гарнитур новые жильцы, видимо, поделили на всех, и этой семье досталась только пара штук) появились грубые самодельные табуретки. Зеркало явно притащили из передней — не «комнатное» оно...

Посреди комнаты возникла буржуйка (ну, это не от хорошей жизни), но ее кривую трубу как-то особо затейливо протянули и подвесили под потолком через всю комнату… Новая эстетика.

А гардин, защищающих от сквозняка, на окнах нет. Если были бархатные, то, скорее всего, уже «на польта пошли».

Царит определенная простота нравов — хозяйка при гостях кормит ребенка грудью и одновременно беседует с большевичкой в красной косынке (революционный шик), которая размахивает папиросой чуть ли не у лица младенца и, вероятно, роняет на него пепел. Красное кумачовое платье гостьи наводит на мысль, что отрез на него был сэкономлен при написании революционных лозунгов («Зачем такой плакат, такой большой лоскут? Сколько бы вышло портянок для ребят, а каждый раздет-разут!»)

В зеркале отражается еще один столик, который используется как сервировочный. Там обращает на себя внимание кувшин с позолоченной полосой — так оформляли богемское стекло… И это наследие бывших хозяев. Вспоминается «ювелиршин графинчик».

Но надо сказать, хозяева — люди, имеющие доступ к спецпайкам, и даже в тяжелых условиях могут позволить себе пригласить гостей и накормить их.

Дедушка в валенках, видимо, привезенный из деревни вместе с половиком, строго отчитывает военного — дед, как человек простой и практически мыслящий, не в восторге от происходящего и раздраженно тычет пальцем в представителя нового мира… Группа мужчин у стола похоже ведет политический диспут, молодой комсомолец по школьной привычке тянет руку вверх, чтобы ему дали высказаться… А за его спиной чекист с усиками и в характерной тужурке прислушивается с саркастическим выражением лица. Ой, парень, наговоришь ты себе беду!

Можно еще долго рассматривать полотно, находя разные интересные вещи, но вот праздника революционной победы в этой картине и вправду не чувствуется… не зря ее на помпезную выставку не взяли.

Не оправдал товарищ Петров-Водкин доверия. Смотрится все безрадостно. И колорит и композиция на это работают. В комнате темно, угрюмо… На стенах нет портретов вождей, что нарушает живописный канон того времени. Хотя бы газету «Правда» надо было дать в руки разговаривающим. Позы людей скованы, в них нет динамики, они зажаты, так что сразу видно — они не ощущают себя в этих стенах дома. Это крамола, ведь советский человек должен был проходить везде, как хозяин… А главное — лица у людей, пришедших на праздник, настолько безрадостны… Ничего жизнеутверждающего! И, между прочим, в тот период, когда каждая картина должна была свидетельствовать, что «революция дала вам все» и «жить стало лучше, жить стало веселее»!

Художнику жить оставалось года полтора, он в 1939 умер и больше ничего значительного уже не написал. Сдал картину в запасник Третьяковки как послание потомкам. А потомки так ничего и не поняли и не заинтересовались.