Эрику Робертсу 18 апреля исполняется 70 лет. Евгений Додолев развеивает слухи о его конфликте с сестрой

Эрику Робертсу 18 апреля исполняется 70 лет. Фото: AdMedia/Global Look Press

Пару раз доводилось беседовать с ним в прямом эфире (во время вояжей артиста в Москву). Недооценённый, сложный, с громкой фамилией и вечной ролью «того самого парня, который был до того, как Джулия стала Джулией».

«Русские девушки прекрасны»

Учитывая его статус голливудского секс-символа, первый мой вопрос был о наших женщинах:

– До начала передачи мы немного поговорили о России. Вы уже далеко не впервые в нашей стране. Что вы думаете о русских девушках?

– Ах, русские девушки прекрасны. Но у меня с этим проблемы. Я сильно женатый мужчина. Я восхищаюсь всеми женщинами, но близко к ним подходить не могу.

— Элайза Герретт – ваша вторая супруга. Знаете, в России рассматривают законопроект, разрешающий мужчинам иметь несколько жен. У нас в стране живет много мусульман. И они активно продвигают этот закон.

– Я думаю, это прекрасно. Однако, подозреваю, моя жена не разделит моего энтузиазма.

– Элайза веган, раз уж мы её вспомнили…

– И она заставляет меня быть веганом, когда я дома. Я уважаю жену и уважаю её желание. Она говорит: мы не имеем права убивать животных. Я говорю, ты абсолютно права. В Штатах я, как правило, мясо не ем. Но потом я приезжаю в Россию и первым делом съедаю свинью. Затем – курочку и рыбу.

Понимаете, моя жена очень крутая. Она очень спокойно на все реагирует. Но я бы точно не захотел оказаться на её месте. В аэропорту ко мне подходят женщины и говорят, что хотели бы переспать со мной. Я им отвечаю, я вообще-то с женой иду. А они: все равно. У меня просто слов не остаётся.

– А так было всегда? Вы были популярны в школе?

– В начальной школе я был совсем не популярным, потому что заикался. Но в старших классах я стал очень популярным. Был президентом 8 и 9 класса. Однако затем я перестал ходить на занятия. Почти завалил учебный год. И всё же после этого я не только вернулся в школу, но и закончил её с хорошими оценками. Так что всё закончилось хорошо.

Элиза Робертс и Эрик Робертс. Фото: AdMedia/Global Look Press

«Мы очень близки»

Редкая, замечу, для звездной персоны смесь самоиронии, дружелюбия и культурного недоразумения. Робертс не изображает из себя ни миссионера, ни гурмана — он говорит с обезоруживающей простотой: не глянцевая формула, а человек, который на ходу оговаривается, смеется и сам себя слегка разоблачает.

Робертс играет на контрасте между западным образом голливудской звезды и почти купеческой восторженностью по отношению к нашему столу, нашим девушкам и нашей экзотике. В этом есть то, что журналисты любят больше всего: персонаж не схематичен, он живёт в кадре и вне его, а заодно не боится быть прикольным.

Эрик не пытается понравиться любой ценой, он просто разговаривает — и именно поэтому кажется обаятельным. Когда голливудский секс-символ спокойно признаётся, что в России первым делом употребляет невеганское, это уже не PR, а типа культурная сценка.

Меня пиарщики предупреждали, что вопросы про мега-популярную сестру не приветствуются, но я всё же отважился зайти на это минное поле:

– Как так получилось, что после развода родителей вы остались с отцом Уолтером Грэйди Робертс, а ваша сестра Джулия – с матерью, кто так решил?

– Решение приняла моя мама Бетти Лу Бредемас, она тоже была актрисой, кстати. У неё был рак легких. И она долго боролась с этим недугом, но все же умерла. Мы с Джулией готовились к тому, что можем потерять ее в любой момент.

– Вы с Джулией Робертс не в самых лучших отношениях?

– Это неправда. Мы очень близки.

– Но как же, судя по публикациям в таблоидах вы как раз не очень ладите.

– Плевать на слухи. Ведь это именно я буквально затащил Джулию в кино. Вот вам расскажу, как было на самом деле. Много лет назад Джулию Робертс все знали, как младшую сестру Эрика, потому что я привел её в кино-бизнес.

Просто после успеха «Красотки» на одной из пресс-конференций её кто-то из ваших коллег назвал «младшей сестрой Эрика Робертса». И она взорвалась. «Я больше не хочу слышать это грёбаное имя». Ну и все тут же подхватили, о, да у этих двоих разборки. Но не было никакого конфликта. Джулия просто не хотела слышать моего имени на своей пресс-конференции. Вот и вся «история скандала».

Эрик Робертс с сестрой Джулией, 1986 год. Фото: imago stock&people/Global Look Press

«Я тебя съем, но сначала поцелую»

Обратите внимание на механику: Джулия вспылила не потому, что ненавидит брата. А потому, что ей нужно было своё имя. Не «младшая сестра Эрика», а «Джулия Робертс». «Красотка» вошла в ТОП-3 самых кассовых фильмов 1990 года, самый прибыльный из первой тройки по сумме полученной прибыли на каждый доллар бюджета, при затратах в 14 миллионов баксов собрала 463! И Эрик это понимает. И спустя годы говорит об этом без драмы. Скорее с усталостью бывалого солдата, который знает, что война за имя — самая кровавая в шоу-бизнесе.

Но вот что я вынес из этого разговора. Эрик — единственный человек в семье Робертс, который говорит правду. Он не строит из себя святого. Не отрицает, что были обиды. Не хвастает «мы прекрасно общаемся каждый день». Сдержанно: «Мы очень близки». И тут же рассказывает историю, которая доказывает обратное. Но для Эрика эта история — не про ссору. А про её темперамент + характер. Про то, что она такая же упёртая, как он.

Ну что ж. Эрик Энтони Робертс не стал звездой первой величины. Но стал легендой второго плана. И в этом его величие. Потому что именно такие люди — братья, которые привели сестёр в бизнес, отцы, которых бросили матери, актёры, которых забыли номинанты на «Оскар», — они и есть настоящий Голливуд. Не глянцевый, а потаённый.

Смотрите, как работает голливудская машина. 1976 год. Эрику Робертсу — 20 лет (Джулии всего 11 тогда было). Красавчик получает роль в мыльной опере «Мир иной». Заметили его не за талант, а за породу. За то самое лицо — одухотворённое и одновременно порочное. За взгляд, который говорит: «Я тебя съем, но сначала поцелую».

И вот 1978 год. «Король цыган». Рядом с ним — юная Брук Шилдс, которой тогда было 13 лет, которая сказала про него: «Он был единственным в группе, кто не пытался меня трахнуть». Вот вам и театральный опыт. Брук уже звезда. А Эрик — просто странный парень.

И его странность в том, что он не играет цыгана. Он им становится. В этом вся беда театральных актёров в кино. Они не умеют врать по-маленькому. Они не могут выйти на площадку и сказать: «Я сейчас изображу страсть». Они говорят: «Я сейчас умру». И режиссёры это любят. Но продюсеры — нет. Потому что умереть в каждом дубле — это дорого. И нервно. И непредсказуемо.

Кадр из фильма «Король цыган», 1978 год

Кинокритики написали про «взрывной коктейль». Красиво. Но я скажу проще: это был коктейль из театрального перфекционизма + цыганской безнадёги. Эрик не играл маргинала — он был маргиналом в мире, где все хотят быть ангелами. И это его выделило. И это же его похоронило. Ему стало не до смеха. Кстати, про «смешное» я с ним тоже говорил:

– Как вы относитесь к тезису, что лучшее, что сейчас делается в кино, это сериалы?

– О, это абсолютная правда. Штаты инвестировали свои лучшие ресурсы, деньги и таланты как раз в телевидение. И это сработало. Ведь сейчас у всех есть телевизор, не так ли?

– Есть любимый ситком?

– «Друзья». Классика. Я смотрю «Друзей», когда я в Штатах, почти каждый день. Да, полчаса каждый день.

– Вы встречали их самих в жизни?

– Вы имеете в виду актёров? Само собой. Всех. Увы, сам я не снимался в «Друзьях». Хотя с радостью бы это сделал.

Вы умеете смешить людей, ведь так?

– Только если у меня есть хороший текст. Если нужно самому придумывать шутки, то нет. Если мне скажут, что сказать, да, я могу быть очень убедителен.

Кадр из фильма «Папа Гринвич-Виллидж», 1984 год

Лежать — это скучно

Лето 1981 года. Эрик Робертс разбивает машину, лицо и карьеру. И делает это, заметьте, на пике. Как настоящий рок-н-рольщик, а не как мыльный герой. Вот вам типичный голливудский сценарий, который никто не купил бы у сценариста. Потому что слишком банально: молодой красавец, восходящая звезда и вдруг… Черепно-мозговая. Лицо — визитная карточка — в клочья. Врачи говорят: «Паралич». Врачи говорят: «Смерть». Врачи ошибаются.

Эрик Робертс выжил не потому, что он везучий. А потому что организм был накачан тестостероном, злостью и театральным упрямством. Как отказывался быть «братом Джулии». Месяц. Всего месяц — и он двигается. Это не реабилитация. Это аномалия. Медики пишут диссертации про таких, как он. А я скажу проще: когда человеку в 25 лет говорят, что он больше не встанет, он встаёт. Из принципа. Потому что лежать — это скучно. А Эрик Робертс, что бы там ни говорили, не умеет быть скучным.

Операции. Несколько. Мучительных. Восстанавливают лицо. Почти прежнее. Но «почти» — это главное слово. Посмотрите на его фотографии после аварии. До — был красавец с порочным оскалом. После — появились шрамы. И вот эти шрамы, коллеги, сделали его Эриком Робертсом. До аварии он был талантливым молодым человеком. После — он стал легендой второго эшелона. Потому что в этих шрамах — его биография. Не выдуманная. Не продюсерская. А настоящая. Как он хорош в роли бармена в одном их клипов Энрике Иглесиаса!

Знаете, что мне сказал один голливудский кастинг-директор (имени называть не буду, он ещё жив, но уже никому не нужен)? «После аварии у Эрика появилась эта дурацкая привычка — поворачивать голову левым боком. Потому что правая сторона хуже восстанавливалась. И мы его за это не брали. Слишком характерно. Слишком реально».

Голливуд любит гладкие лица и ровные судьбы. А Эрик Робертс после 1981 года стал слишком живым для этой фабрики грёз. И поэтому он снимался в дерьмовых боевиках, в мыльных операх второго сорта, в сериалах, где платили. И до сих пор помнит, как врачи говорили «паралич».

А они ошиблись. Как ошибаются все, кто недооценивает актёров с театральным прошлым. Потому что театр — это не искусство. Театр — это умение стоять на сцене, когда внутри всё сломано. А Эрик Робертс это умеет. И умел всегда. Даже когда лежал в реанимации и не мог пошевелить пальцем. Он уже тогда играл роль «выжившего». И сыграл её блестяще.

Кадр из фильма «Звезда-80»

«Мне нужен твой взгляд»

И первая же роль после аварии — в фильме «Звезда-80» про убийцу. Режиссёр Боб Фосс (гениальный психопат) сказал: «Мне не нужен твой шрам. Мне нужен твой взгляд». Взгляд человека, который видел смерть и сказал ей: «Иди ты на, у меня завтра пробы». Вот это, друзья, и есть настоящий актёр. Не тот, кто играет героя. А тот, кто им является.

1985 год. «Поезд-беглец». Кончаловский уже снял «Сибириаду» («Пальмовая ветвь», всё серьёзно), потом сбежал в Америку и сделал фильм про побег из тюрьмы в снегах Аляски. Робертс там играет психа-сокамерника. А главную роль — Джон Войт. И Войт получил «Оскар»? Нет. Номинирован был. А Робертс — номинирован за лучшую мужскую роль второго плана. И это его единственная номинация. Единственная.

Кадр из фильма «Поезд-беглец»

Это значит, что тебя признали один раз. И забыли. Как будто сказали: «Ты хорош, но не настолько, чтобы мы тебя помнили». И Робертс носит эту номинацию, как старый шрам, — с гордостью и болью. Потому что для многих актёров одна номинация — это вершина. А для Робертса, с его театральным прошлым, аварией + сестрой Джулией, — это звание «недооценённый».

Теперь про «Одиссею». 1997 год. Кончаловский уже не тот. Снял «Танго и Кэш» и теперь берётся за греческий эпос. Робертс в роли Евримаха — это, на минуточку, вторая работа с Кончаловским за 12 лет. И они снова работают. Почему? Потому что Кончаловский — единственный режиссёр, который видел в Робертсе не дикого зверя, а трагического героя.

В «Поезде-беглеце» Робертс сыграл безумие. В «Одиссее» — подлость. И в обеих ролях он был убедительнее, чем в десятке голливудских блокбастеров. Потому что Кончаловский умеет с русской жестокостью выбивать из актёров правду. Он не говорит «давай ещё дубль, более эмоционально». Он говорит «ты ничтожество, докажи, что это не так».

И Робертс доказывал. Робертс пришёл на площадку с текстом, выученным наизусть. Весь. Включая чужие реплики. Кончаловский сказал: «Зачем?» Робертс ответил: «Чтобы понимать, когда мне врать». Это театральная школа, коллеги. Она или возносит, или калечит. Робертса — покалечила. Но сделала его интереснее девяноста процентов голливудских красавчиков.

Ну что ж. «Одиссея» вышла. Никто её не помнит. Кроме тех, кто смотрел её в детстве по телевизору и запомнил не Одиссея (Арманд Ассанте — скучный, как бюллетень погоды), а злобного жениха с лицом, на котором написана вся его биография. Авария. Номинация. Сестра. Цыгане. Театр. И этот взгляд — «я лучше вас, но доказывать не буду».

Евримах в конце «Одиссеи» погибает. И когда смотришь эту сцену, думаешь: кого на самом деле убивают? Злодея? Или актёра, который слишком хорошо сыграл того, кого Голливуд не понял? Робертс потом в интервью сказал: «Мне было не жалко. В театре смерть — это лучшая роль». Знает, о чём говорит. Он уже умирал в 1981. И выжил. А Евримах — нет. Но Эрик — да. И это главное.

Кадр из фильма «Одиссей»

«Русский актёр не играет боль»

Робертс в интервью говорит про свою номинацию «единственная» с такой усмешкой, что сразу понятно: он знает, что этого мало. Но делает вид, что достаточно. Это защита. Русский защищается от боли улыбкой. Американский актёр защищается адвокатами. Чувствуете разницу?

Что ещё русского в Эрике Робертсе? Всё. Кроме паспорта.

Отношение к боли. Русский актёр не играет боль. Он её проживает. Робертс после аварии 1981 года мог бы стать инвалидом и собирать чеки на благотворительных вечерах. Вместо этого через несколько операций вернул лицо и пошёл сниматься в дешёвых боевиках. Потому что русский не жалуется. Русский терпит. И терпит до тех пор, пока не построит дом. Или не умрёт. Робертс построил дом.

Отношение к театру. В Америке театр — это карьерный лифт в кино и/ или хобби для богатых. В России театр — это секта, где тебя учат умирать на сцене. Робертс учился у Стеллы Адлер — ученицы самого Станиславского.

Отношение к славе. Американский актёр хочет быть «нумеро уно». Русскому достаточно быть понятым. Русская судьба: гений, который не вписался.

Отношение к смерти. Мы не боимся умереть. Но не желаем погибнуть незамеченными («на миру и смерть красна»). Робертс, когда лежал в реанимации после аварии и врачи говорили «паралич», — начал планировать. Не чтобы разбогатеть. А чтобы доказать. Это наше: «Назло». У нас это называется «характер». На Западе — «токсичная маскулинность». Но результат один: выжил, встал, сыграл. И умер на сцене — только в переносном смысле.

Отношение к семье. Мы не умеем любить нормально. И Эрик до сих пор говорит про сестру «мы близки». Только русский может любить того, кто публично от него отрёкся. И не требовать ничего взамен. Потому что для русского любовь — это не обмен услугами. Это крест.

источник