Самому мне немало годков,
но никак не пойму стариков,
что с усатым портретом стоят
на обломках разрушенных дат.
Видно, память им напрочь отбил,
тот, кого до сих пор из могил
миллионы разверзнутых ртов
из пробитых клянут черепов.
И понять не хотят старики,
что сегодня все те же царьки,
над народом своим хохоча,
снова правят под гимн палача,
что опять зацветает ГУЛАГ,
поменявший названье и флаг,
и глядит из кремлевских окон
на рабов новоявленный ОН.
* * * 2003
Лежачий полицейский
Надо же, какая красота — догадался всем на радость некто
уложить поганого мента
поперек центрального проспекта.
Руль зажав, безудержно несусь,
счастлив я и весел, как мальчишка.
Вот сейчас по ребрам прокачусь,
а обратно – придавлю лодыжки.
Наплевать мне нынче на права,
я сегодня овладел правами
на убийство: где тут голова
с наглыми и жадными глазами?
Целый день давлю его и мне
до того минуты эти сладки…
По ногам, по шее, по спине!
Мщу за все отобранные «бабки».
Только б мост передний не отпал
от прыжков через препон горбатый
и еще молюсь, чтоб он не встал
со своей дубинкой полосатой.
* * *
О котах.
Пришла весна и грустно мне немножко — со мной такое каждою весной:
жена достала, кот ушел по кошкам,
опять придет ободранный и злой.
Я на него, усатую скотину,
чтоб был он во дворе царем котов,
уже извел ведро фурацилина,
охапку ваты и рулон бинтов.
Синтомицином смазываю рожу,
он не орет, он доверяет мне.
Мне жаль его, мы чем-то с ним похожи,
и я, как он, дурею по весне.
Наступит ночь, и мы, собой рискуя,
тайком от всех выходим из ворот,
он в сторону одну, а я в другую,
а там кому насколько повезет.
Потом, вернувшись в дом перед рассветом,
устав от бурной ночи, мы молчком
сидим, хрустим на кухне «ките-кетом»,
я – с водкой, он – с топленым молоком.
* * *
Кого мы так «удачно» водрузили
опять к себе на шею? Кто она?
Бригада? Клика? Хунта? Камарилья?
Какие ей подходят имена?
Она, подобно уличным дешевкам,
и презирая всех, и всем грубя,
безжалостно, бессовестно и ловко
стремится всех продать, продав себя.
Пора назвать своими именами
для избавленья от дальнейших бед
весь этот сброд, глумящийся над нами,
которому пока названья нет.
Пришла пора противиться обману,
настало время без стесненья звать
продажную и грязную путану
привычным, точным, русским словом – блядь!
Иначе все помойкой и сортиром
начнут считать Россию и потом
мы будем вечно на задворках мира,
как старый глупый пес вилять хвостом.
* * *
но никак не пойму стариков,
что с усатым портретом стоят
на обломках разрушенных дат.
Видно, память им напрочь отбил,
тот, кого до сих пор из могил
миллионы разверзнутых ртов
из пробитых клянут черепов.
И понять не хотят старики,
что сегодня все те же царьки,
над народом своим хохоча,
снова правят под гимн палача,
что опять зацветает ГУЛАГ,
поменявший названье и флаг,
и глядит из кремлевских окон
на рабов новоявленный ОН.
* * * 2003
Надо же, какая красота — догадался всем на радость некто
уложить поганого мента
поперек центрального проспекта.
Руль зажав, безудержно несусь,
счастлив я и весел, как мальчишка.
Вот сейчас по ребрам прокачусь,
а обратно – придавлю лодыжки.
Наплевать мне нынче на права,
я сегодня овладел правами
на убийство: где тут голова
с наглыми и жадными глазами?
Целый день давлю его и мне
до того минуты эти сладки…
По ногам, по шее, по спине!
Мщу за все отобранные «бабки».
Только б мост передний не отпал
от прыжков через препон горбатый
и еще молюсь, чтоб он не встал
со своей дубинкой полосатой.
* * *
Пришла весна и грустно мне немножко — со мной такое каждою весной:
жена достала, кот ушел по кошкам,
опять придет ободранный и злой.
Я на него, усатую скотину,
чтоб был он во дворе царем котов,
уже извел ведро фурацилина,
охапку ваты и рулон бинтов.
Синтомицином смазываю рожу,
он не орет, он доверяет мне.
Мне жаль его, мы чем-то с ним похожи,
и я, как он, дурею по весне.
Наступит ночь, и мы, собой рискуя,
тайком от всех выходим из ворот,
он в сторону одну, а я в другую,
а там кому насколько повезет.
Потом, вернувшись в дом перед рассветом,
устав от бурной ночи, мы молчком
сидим, хрустим на кухне «ките-кетом»,
я – с водкой, он – с топленым молоком.
* * *
опять к себе на шею? Кто она?
Бригада? Клика? Хунта? Камарилья?
Какие ей подходят имена?
Она, подобно уличным дешевкам,
и презирая всех, и всем грубя,
безжалостно, бессовестно и ловко
стремится всех продать, продав себя.
Пора назвать своими именами
для избавленья от дальнейших бед
весь этот сброд, глумящийся над нами,
которому пока названья нет.
Пришла пора противиться обману,
настало время без стесненья звать
продажную и грязную путану
привычным, точным, русским словом – блядь!
Иначе все помойкой и сортиром
начнут считать Россию и потом
мы будем вечно на задворках мира,
как старый глупый пес вилять хвостом.
* * *